что оригинальные мотивы раз за разом повторяются. Каждая лопасть и каждая спираль исполнена в присущей Дрексел манере, будто она сама их и выплавляла. Надо признать, что эта склонность к поздним романтическим композиторам немного не вяжется со всей ее ситарной болтовней, но, по-моему, это даже хорошо. Все-таки бетховенские пасторальные симфонии — это вечно, это классика, а ситар — ну… хороший инструмент, что тут еще сказать.
— Когда звучит один ситар — терпимо, но когда звучат все пять фортепианных концертов Бетховена разом, хочется сдохнуть, — кисло заметил я. Болтливое восхищение Рэймонда этим музыкальным чудовищем в саду раздражало меня. Я закрыл окна веранды, жалея, что он сам не установил статую в гостиной своей квартиры в центре города. — Я так понимаю, штука эта не будет расти вечно?
— Да, как нам с ней быть? — спросила Кэрол, принесшая Рэймонду еще порцию виски.
Тот пожал плечами беспечно.
— А чего вы так беспокоитесь? Если начнет докучать — распилите ее, и делу конец. Но все же хорошо, что мы не оставили ее в Алых Песках…
Кэрол коснулась моей руки.
— Мистер Гамильтон, возможно, именно этого и ожидала Лоррейн Дрексел. Она хотела, чтобы это безумие начало распространяться по всему городу, чтобы музыка сводила всех с ума…
— Не делай из мухи слона, — осадил ее я. — Рэймонд прав — мы в любой момент можем ее распилить и расплавить.
— Почему бы не начать уже сейчас?
— Хочу посмотреть, как сильно эта штука вымахает, — сказал я. На самом деле мои мотивы были чуть сложнее. Очевидно, перед тем как уйти, Лоррейн Дрексел каким-то образом превратила статую в инструмент мести всем нам — за то, что высмеяли ее творение. Рэймонд верно заметил — нынешняя палитра классической музыки не имела ничего общего со скорбным нытьем, которое издавала статуя в первую демонстрацию. Были ли те дикие аккорды задуманы как реквием по ее умершему возлюбленному — или даже, возможно, как манящие призывы еще не разбитого сердца? Каковы бы ни были ее мотивы, теперь они растворились в металлическом чудовище, занявшем половину моего сада.
Я смотрел, как статуя медленно тянется через лужайку. Она рухнула под собственной тяжестью и лежала на боку огромной угловатой спиралью, двадцать футов длиной и около пятнадцати футов высотой, этакий скелет футуристического кита. Из нее звучали фрагменты сюиты «Щелкунчик» и «Итальянской симфонии» Мендельсона, перекрываемые неожиданно громкими отрывками из заключительных частей фортепианного концерта Грига. Выбор классиков, казалось, был специально нацелен на то, чтобы действовать мне на нервы.
Я провел со статуей почти всю ночь. После того как Кэрол легла спать, я выехал на лужайку рядом с домом и включил фары. Статуя почти светилась в темноте, гулко отдаваясь эхом в самой себе, все больше и больше звуковых ядер распускалось в желтом сиянии огней. Постепенно она утратила свою первоначальную форму; зубчатая решетка смялась, а затем выпустила новые стойки и шипы, которые спирально закручивались вверх и ощетинивались вторичными и третичными побегами. Вскоре после полуночи статуя заметно накренилась, а затем — внезапно опрокинулась.
Теперь ее разрастание обрело штопорообразную динамику. Основные очаги наращивания металла вспыхнули на обоих концах этой груды — и темпы роста ускорялись на наших глазах. Когда одна из стоек изогнулась, сквозь отслаивающийся хром просунулась маленькая «ручка». Через минуту та вымахала в шпору длиной в дюйм, утолщалась, начала изгибаться — и через пять минут преобразилась в резонирующее тональное ядро длиной в двенадцать дюймов.
Рэймонд указал на двух моих соседей, стоявших на крышах своих домов в сотне ярдов от меня, встревоженных музыкой, доносившейся до них.
— Скоро здесь будут все жители Алых Песков. Будь я на твоем месте — поместил бы эту штуку под звуконепроницаемый колпак.
— Шутишь? Понадобится целый купол размером с теннисный корт. Пора с ней что-то делать. Попробуй связаться с Лоррейн Дрексел — интересно было бы выведать у нее, что заставляет статую расти.
* * *
С помощью ножовки я отрезал двухфутовую ветку и передал ее доктору Блэкетту, эксцентричному, но дружелюбному соседу, который иногда сам баловался скульптурными поделками. Мы вернулись в относительную тишину веранды. Одно-единственное певчее ядро на ветке испустило несколько случайных нот — фрагменты из квартета Веберна.
— Что об этом думаете, док?
— Образчик замечательный, — сказал Блэкетт, сгибая-разгибая прут. — По пластичности — почти что полимер. — Он глянул в сторону статуи. — Динамика разрастания — круговая, определенно. Возможно, природа роста фототропная, почти как у растений.
— Это чудище — живое, хотите сказать?
Блэкетт рассмеялся.
— Мой дорогой Гамильтон… конечно же нет! Как такое может быть?..
— Где же тогда оно берет новую материю? Из земли?
— Из воздуха. Пока не уверен на все сто, но думаю, что фигура быстро синтезирует аллотропную форму оксида железа. Иными словами — чисто физическая перестройка составляющих ржавчины. — Блэкетт погладил свои густые щетинистые усы и мечтательно уставился на статую. — В музыкальном плане это довольно любопытно — ужасающее скопление почти всех плохих нот, когда-либо сочиненных. Где-то статуя, должно быть, получила серьезную звуковую травму. Ведет себя так, словно ее оставили на неделю на железнодорожной станции наедине с грохочущими товарняками. Есть идеи, что случилось?
— Никаких. — Возвращаясь с ним к статуе, я прятал глаза. Скульптура, словно учуяв наше приближение, затрубила первые такты «Торжественного марша» Элгара. — Так что, кроме как распилить эту штуку, других способов ее унять — нет?
— Ну да. Тем не менее если она не доставляет особых хлопот — я бы ее оставил. Если моя теория про технологию, имитирующую поведение растений, верна, рано или поздно эта штука перезреет и лопнет. — Доктор протянул руку, пощупал один из отростков. — Стан пока еще тверд, но как подойдет время — раскрошится и распадется, наигрывая самому себе «Реквием» или «Сумерки богов», — что-нибудь такое, торжественно-похоронное. — С этими словами док рассмеялся в усы.
Увы, он совершенно не учел волю Лоррейн Дрексел.
На следующее утро в шесть часов меня разбудил шум. Теперь статуя была длиной в пятьдесят футов и рассекала цветочные клумбы по обе стороны сада. Она звучала так, словно целый оркестр исполнял симфонию Безумного Шляпника посреди лужайки. В дальнем конце, у рокария[3], певчие ядра все еще выводили Мендельсона, Шуберта и Грига, но возле веранды их сородичи уже начали издавать резкие и синкопированные ритмы Стравинского и Штокхаузена.
Я разбудил Кэрол, и мы позавтракали в довольно нервной обстановке.
— Мистер Гамильтон! — то и дело вскрикивала она. — Вы обязаны это прекратить!
Щупальцевидные ростки металла добрались до самых стеклянных воротец веранды — с ними их теперь разделял жалкий пяток футов.
